Сергей Лексутов - Ефрейтор Икс [СИ]

— Я пошел на станцию. Сменщик придет, если что не понравится, пусть пишет заявление в трех экземплярах…

Котофеич спал, раскидав лапы. Павел поднял его на руки. Тот даже не проснулся, только скорчил недовольную морду. Павел положил его на крышу капонира, на весеннее солнышко, и сам, сходив за полевым телефоном, пристроился на солнышке рядом с котом.

…Павел рассмеялся, вспомнив о своем Котофеиче. Подумал, что нынешний кот, не чета Котофеичу, так себе, рядовой котишка небольшого размера, черного с белым окраса. Котофеич-то вымахал, метр двадцать с хвостом… Обгладывая мослы, похрустывая зубочками чеснока, высасывая костный мозг, Павел думал, что в армейской жизни искать концы смысла нет, мало того, что он многих не помнил, там и дел-то особых не было. Ну, набил пару раз морду Харрасову… Что, он через четверть века спохватился, мстить решил? Чепуха, даже если он стал крутым бандюганом.

Помыв миску, Павел оделся и пошел в школу. Однако сделал крюк, и подошел к трамвайной остановке. Здесь, на пустынных улицах частной застройки, вычислять топтунов было плевым делом. Минут через пять к остановке вышел неприметный мужичок, встал на противоположном конце платформы. Павел разглядывал его краем глаза, пытаясь определить, топтун или не топтун? Павел нарочно встал так, чтобы оказаться у задней двери трамвая, которые частенько не открывались. Правильно рассчитал. Пока не спеша, шел к средней двери, мужичок уже вошел в переднюю. Павел влез на подножку, и остановился, держась за поручень. Передняя дверь с грохотом задвинулась, дернулась и средняя, и тогда Павел спиной вперед прыгнул наружу. Мужичок и ухом не повел. Одно из двух; либо не топтун, либо опытный топтун. И Павел напрямик зашагал к школе. В улице наткнулся на "жигуленок", стоящий у обочины в тени тополей, в машине сидели двое парней и о чем-то беседовали. Павел демонстративно записал номер, они не обратили ни малейшего внимания. М-да, эскорт… — проговорил про себя Павел. Он все больше склонялся к мысли, что опять пора брать языка. Вот ведь положение! Взять любой боевик, ведь там ловкий сыщик или крутой опер мастерски раскрывают преступление только потому, что кого-то убили, или что-то украли. Но ведь тут еще никого не убили, и ничего не украли. Как же раскрыть еще не совершенное преступление? А самое паршивое, что убить-то пытаются не кого-нибудь, а именно Павла. И ведь пока не убили, попробуй узнать — за что?

Павел поболтался по школе и пошел в свою слесарку. Но электричества все еще не было, так что писать в слесарке было невозможно, а сидеть в дверях, Павел поостерегся. Слишком много было вокруг удобных позиций для снайпера. Он перетащил из машинного отделения стальные листы, прислонил их к шкафу. Ну вот, без гранаты его теперь не возьмешь. А ее еще зашвырнуть надо. Как ни кидай, все равно в шкаф угодит. Он уселся в полумраке за шкафом, вытянул ноги, привычно потрещал барабаном нагана, положил на стол перед собой.

Неужели его теперь пасет какая-то гнида из его армейской юности? Черт, да вполне может быть! Половина каждого призыва были из Новосибирска, из Новосибирской области, да и из нынешнего места обитания Павла множество народу было. Павел даже встретил в троллейбусе в первое послеармейское лето Мухина, парня из Харрасовского призыва. Мухин, как и все "деды", основательно получил в драке в столовой, а тут, увидев Павла, разулыбался, двинулся навстречу, заранее протягивая руку. Воскликнул:

— Пашка, ты как тут?!

— Да вот, в Университете учусь… — проговорил Павел, пожимая руку.

Мухин весело хохотнул, воскликнул:

— А здорово вы, салаги, нам тогда задали!

— Дак ведь сами нарвались…

— Паша, это ж традиции… Положено, чтобы деды салаг дрючили…

— А положено, чтобы из-за бабы штыком тыкали, а потом замполиту закладывали, что, мол, спал на посту?

— Дак ты что, не спал?!

Павел не помнил, как звать Мухина, а потому с запинкой сказал:

— Я, Мухин, в теплой и мягкой постели с трудом засыпаю, а как бы я на ветру, на квадратном метре уснул?

Мухин проговорил задумчиво:

— Говно, конечно, Харрасов… Не зря он после службы в хомуты подался… Ну ты тоже, не подарочек; так маскировался… Мне потом рассказывали, как ты мудохал Харрасова в капонире…

Они расстались почти друзьями, договорились встретиться, но так и не получилось встречи.

Павел вообще не помнил промежуток времени между осенью и весной, второй весной службы. Смутно вспоминал, как осенью ездили в шахтерский городок на разгрузку дынь и арбузов. И то вспоминал потому, что впервые в жизни так наедался арбузов. Это ж невероятно, сколько может съесть оголодавший солдат! Павел за день тяжелой работы, с девяти до девяти часов, мог съесть до шести арбузов, но в роте находились уникумы, способные слопать по восемь арбузов за день. Возможно, зима выпала из памяти потому, что служить было уютно и спокойно. Если не считать холодрыги в казарме, служба была курортом; никакой дедовщины, никакой муштры, можно уйти на весь день на станцию, позвонить на КП, что делаешь регламентные работы, и весь день отдыхать в тепле, сидя рядом с телефоном. А перед ужином пойти в казарму, и вволю потаскать штангу. Осенью демобилизовался старшина, начальник станции, из полка замену не прислали, а назначили начальником станции солдата срочной службы, то есть Павла, и присвоили ему звание ефрейтор.

Память почему-то начинала отчетливо работать с того дня, когда в роте появились хохлы; два солдата после институтов с годовым сроком службы. Павел в тот день был дежурным по роте. После ужина, проверив, как метутся патрульным дорожки, он уселся перед телевизором в ленинской комнате, и вышел в спальное помещение казармы только в двенадцать часов, доверив провести вечернюю поверку дневальному. И так было ясно, что никто в самоволку не ушел. Дневальный свободной смены, рыжий, конопатый верзила из прошлого весеннего призыва по фамилии Морев, как раз домывал полы в казарме. Был он медлителен, и в движениях, и в разговоре, но за год службы умудрился стать радистом первого класса. Говорили, что он в минуту передает несусветное количество знаков, и при этом не делает ни единой ошибки.

Павел привычно спросил:

— Эй, Морев, сколько писем написал за нынешнее дежурство?

Морев что-то проворчал неразборчиво. Павел прошел к тумбочке дневального и посчитал письма Морева. Их оказалось девять штук, все пухлые, увесистые. Павел задумчиво взвесил на руке пачку, подумал, уже в который раз: — "Что же можно писать в письмах, если пишешь их через день, да в таком количестве?" Морева спрашивать бесполезно; проворчит что-нибудь неразборчивое, и все. А вскрывать ведь не станешь… Аккуратно положив письма к остальным, Павел подумал, что даже если он их пишет жене, то это ж скрупулезно надо описывать каждый свой шаг, каждую мысль на протяжении суток. Жену Морева он видел, приезжала зимой; невзрачная, невысокая, полноватая женщина, несмотря на свои восемнадцать лет.